Подростки из разных городов России рассказывают, как блокировки зарубежных сервисов, «белые списки» и мобильные отключения меняют их повседневную жизнь, учебу и планы на будущее. Имена героев изменены из соображений безопасности.
«Я установила государственный мессенджер один раз ради олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год блокировки стали ощущаться намного сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сервисы отключат дальше. Раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не имеет такого значения, как для моего поколения. Вводя ограничения, они сами подрывают свой авторитет.
Блокировки напрямую влияют на мою жизнь. Когда появляются сообщения о воздушной опасности, мобильный интернет на улице просто перестает работать — никому не позвонить и не написать. Я пользуюсь одним альтернативным мессенджером, который работает без VPN, но сейчас его приложения для iOS помечают как потенциально небезопасные. Это пугает, но другого стабильного способа связи на улице у меня нет.
Приходится постоянно включать и выключать VPN: включить, чтобы зайти в TikTok, отключить, чтобы открыть «ВКонтакте», снова включить ради YouTube. Это бесконечное переключение очень выматывает. К тому же сами VPN‑сервисы всё чаще блокируют, приходится искать новые.
Замедление и ограничения YouTube сильно ударили по мне. Я выросла на этом сервисе, он был главным источником информации. Когда его начали тормозить, было ощущение, что у меня забирают часть жизни. Тем не менее я продолжаю получать оттуда новости и смотреть ролики, а также читаю и видеоканалы в мессенджерах.
Музыкальные сервисы — отдельная история. Речь не только о блокировке приложений, но и об исчезновении отдельных треков из‑за цензуры и законов. Приходится искать музыку на других площадках: раньше я пользовалась в основном российским сервисом, теперь открываю SoundCloud или пытаюсь как‑то оплачивать зарубежные подписки.
Иногда блокировки бьют и по учебе, особенно когда работают только «белые списки». Однажды у меня не открывался даже сайт для подготовки к ЕГЭ.
Очень обидно было, когда заблокировали Roblox. Для меня это был способ социализации: я нашла там друзей, а после блокировки нам пришлось общаться уже только через мессенджеры. И даже с VPN Roblox у меня работает плохо.
При этом серьезных трудностей с получением информации у меня пока нет — все, что нужно, в итоге удается посмотреть. Нет ощущения, что медиаполе стало полностью закрытым. Напротив, сейчас в соцсетях вроде TikTok и Instagram (через обходы) я чаще вижу контент из других стран — из Франции, Нидерландов и так далее. Кажется, люди чаще ищут зарубежные видео и посты, и диалог с иностранной аудиторией стал живее. Сначала было непонимание, а теперь все больше разговоров о мире и попыток выстроить коммуникацию.
Для моего поколения обход блокировок — уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и почти никто не хочет переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, как будем держать связь, если заблокируют вообще всё, доходило до идей общаться через Pinterest. Старшему поколению проще смириться и перейти на доступные официальные платформы, чем разбираться с обходами.
Не думаю, что мое окружение готово выходить на акции против блокировок. Обсуждать это одно, а переходить к действиям — совсем другой уровень. Тут уже включается страх за безопасность. Пока разговоры остаются разговорами, опасности почти никто не чувствует.
В школе нас не заставляют переходить на государственный мессенджер, но есть ощущение, что давление может появиться при поступлении в вуз. Я уже устанавливала это приложение один раз, чтобы получить результаты олимпиады: указала там чужую фамилию, запретила доступ к контактам, а потом сразу удалила. Если снова придется им пользоваться, постараюсь максимально ограничить набор данных о себе. Ощущение небезопасности никуда не девается — в том числе из‑за обсуждений возможной слежки.
Я надеюсь, что когда‑нибудь блокировки снимут, но по тому, что происходит сейчас, кажется, что будет только сложнее. Говорят о новых ограничениях и даже о полной блокировке VPN. Складывается впечатление, что искать обходные пути станет тяжелее. Если всё закроют, наверное, буду общаться через «ВКонтакте» или обычные SMS, пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но я смогу адаптироваться.
Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за новостями, смотреть разные медиа и познавательный контент. Думаю, даже в нынешних условиях можно реализоваться — есть много направлений журналистики, не обязательно связанных с политикой.
При этом я все равно представляю свое будущее в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть привязанность к родине. Возможно, в случае какого‑то глобального конфликта я бы задумалась о переезде, но пока таких планов нет. Ситуация тяжелая, но я верю, что смогу к ней адаптироваться. И для меня важно, что у меня появилась возможность об этом вслух сказать — обычно такой возможности нет.
«Моим друзьям не до политики. Кажется, что это все „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Сейчас мессенджеры вроде телеграма — это центр жизни: там и новости, и друзья, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую себя полностью отрезанным от интернета: все давно научились обходить ограничения — и школьники, и учителя, и родители. Это стало просто рутиной. Я даже думал поднять свой сервер, чтобы не зависеть от сторонних VPN, но пока руки не дошли.
Тем не менее блокировки ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на заблокированном сервисе, мне приходится сначала включать один сервер, потом другой. А когда нужно зайти в банковское приложение, VPN надо отключать, потому что оно с ним не работает. В итоге ты постоянно дергаешься между разными настройками.
Учеба тоже страдает. У нас в городе мобильный интернет отключают почти каждый день, из‑за этого не работает электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников уже давно нет, и получается, что ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем уроки в школьных чатах в мессенджере, там же смотрим расписание. Но когда приложение через раз подключается или полностью отваливается, выполнить задания становится гораздо сложнее. Можно получить плохую оценку просто потому, что не знал, что задали.
Самое абсурдное — объяснения, которые дают властям и СМИ. Говорят, что все ради борьбы с мошенниками и для безопасности. Но потом сообщают, что те же мошенники отлично действуют уже в «разрешенных» сервисах. Получается, логики почти нет. Еще слышал местные заявления в духе: «Вы сами виноваты, мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет». Это сильно давит.
С одной стороны, ко всему привыкаешь и начинаешь относиться почти безразлично. С другой — каждый раз раздражает, что ради обычного общения или игры нужно включать кучу VPN и прокси.
Иногда накрывает ощущение, что нас целенаправленно отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса — теперь с ним гораздо сложнее связаться. Это уже не просто бытовые неудобства, а чувство изоляции.
Про призывы выйти на акции против блокировок 29 марта я слышал, но участвовать не собирался. Кажется, большинство подростков испугались, и в итоге почти ничего не произошло. Моё окружение — это в основном ребята до 18, которые сидят в Discord по обходным схемам, играют, общаются. До политики им не особо есть дело, и в целом есть ощущение, что вся эта история «не про нас».
Больших планов на будущее я не строю: заканчиваю 11‑й класс, хочу поступить хоть куда‑то. Профессию выбрал прагматично — гидрометеорология, просто потому что лучше всего знаю географию и информатику. При этом есть тревога, что из‑за льгот и квот для родственников участников боевых действий могу не пройти. После учебы собираюсь зарабатывать, но, скорее всего, не по специальности — хочу идти в бизнес через личные связи.
О переезде раньше думал — например, о США. Сейчас максимум — Беларусь: ближе, проще и дешевле. Но все‑таки, скорее всего, останусь в России: тут родной язык, привычные люди, знакомая среда. За границей сложнее адаптироваться. Уехал бы, пожалуй, только в случае прямого давления лично на меня — если, условно, объявили бы «иноагентом».
За последний год в стране стало хуже, и дальше, кажется, будет только жестче. Пока не произойдет что‑то крупное — сверху или снизу, — ситуация вряд ли изменится. Люди недовольны, обсуждают все это, но до реальных действий дело не доходит. Я их понимаю: всем просто страшно.
Если представить, что полностью перестанут работать VPN и любые обходы, моя жизнь сильно изменится. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, вероятно, и к этому со временем привыкнем.
«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Телеграм и другие онлайн‑сервисы уже стали минимумом, без которого не обходится ни один день. Очень неудобно, когда, чтобы просто зайти в привычное приложение, надо что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома.
Эмоционально это в первую очередь раздражение, но еще и тревога. Я много занимаюсь английским и стараюсь общаться с людьми из других стран. И когда они начинают спрашивать, зачем нам нужен VPN и почему приходится включать его ради каждого приложения, становится странно и неловко: кто‑то вообще не знает, что такое VPN, а для нас это необходимость.
За последний год стало заметно хуже, особенно когда начали отключать мобильный интернет на улице. Иногда не работает уже не отдельное приложение, а вообще всё: выходишь из дома — и просто остаешься без связи. На самые простые вещи уходит больше времени. Что‑то не подключается с первого раза, приходится пробовать другие соцсети вроде «ВКонтакте», но не все мои знакомые там зарегистрированы. В итоге, если я куда‑то ухожу, наше общение может просто оборваться.
Обходные инструменты — VPN, прокси, разные сервера — тоже не всегда работают стабильно. Иногда есть буквально одна свободная минутка, чтобы что‑то сделать, а подключение не удается ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.
Включение VPN уже превратилось в автоматическое действие. Я настроила быстрое включение без захода в само приложение, и уже не замечаю, как делаю это. Для телеграма использую разные прокси: сначала проверяю, какой работает, если не подключается — отключаю и перехожу на VPN.
Это касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой играем в Brawl Stars, к которой теперь нужен отдельный обход. На айфоне я специально прописала DNS‑сервер: если хочется поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.
Блокировки сильно мешают учебе. На YouTube огромное количество обучающих видео: я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому, часто включаю лекции фоном. Обычно смотрю их с планшета, а там все загружается медленно или не открывается вовсе. В итоге я думаю не о содержании урока, а о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских аналогах вроде RuTube того, что мне нужно, просто нет.
Из развлечений я смотрю блоги, в том числе про путешествия, и следую за американским хоккеем. Раньше не было русскоязычных трансляций, только записи. Теперь появились энтузиасты, которые перехватывают эфир, переводят его и выкладывают с задержкой.
Молодые люди, в целом, лучше разбираются в обходах, чем взрослые, но многое зависит от личной мотивации. Людям старшего возраста иногда трудно даже с базовыми функциями телефона, что уж говорить о прокси и VPN. Мои родители не особо хотят вникать: мама просто просит меня — и я устанавливаю ей приложения, настраиваю доступ. Среди ровесников уже все знают, как обходить блокировки: кто‑то занимается программированием и настраивает всё сам, кто‑то спрашивает у друзей. Взрослые реже готовы «заморачиваться» ради информации и нередко просят помощи у детей.
Если завтра перестанет работать вообще всё, это кардинально изменит мою жизнь. Даже страшно представить, как общаться с людьми из других стран. С кем‑то из ближайших соседних государств еще можно придумать обходные пути, но если это, скажем, Англия, то что тогда?
Станет ли дальше сложнее обходить блокировки, сказать трудно. С одной стороны, власти могут закрыть еще больше сервисов, и, конечно, будет тяжелее. С другой — всегда появляются новые способы. Еще пару лет назад мало кто думал о прокси, а теперь они используются массово. Главное, чтобы находились люди, готовые придумывать новые решения.
О протестах против блокировок я слышала, но ни я, ни мои друзья участвовать не готовы. Нам еще учиться, кто‑то планирует жить здесь всю жизнь. Есть страх, что одно появление на акции может закрыть кучу дверей. Особенно пугает, когда видишь примеры девушек моего возраста, которые после участия в протестах вынуждены уезжать и начинать всё сначала в другой стране. Плюс есть семья, о которой тоже нужно думать.
Я рассматриваю учебу за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Мне давно хочется пожить в другой стране — я с детства люблю языки, интересуюсь чужими культурами. Пока трудно представить, как это будет на практике, но желание попробовать есть.
Хотелось бы, чтобы в России решилась проблема со свободным интернетом и в целом изменилась политическая обстановка. Люди не могут относиться к войне хорошо, особенно когда на фронт уходят их близкие — братья и отцы.
«Когда на уроках ни одна онлайн‑книга не открывается, приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Ситуация выглядит странно. Формально говорят о каких‑то «внешних причинах» и безопасности, но по тому, какие именно сервисы блокируются, понятно: цель — ограничить возможность открыто обсуждать проблемы. Иногда я просто сижу и думаю: как же все плохо. Мне 18, я становлюсь взрослой, и абсолютно непонятно, куда двигаться дальше. Неужели через несколько лет мы будем общаться голубями? Потом возвращаешь себя к мысли, что когда‑то это все должно закончиться.
В повседневности блокировки ощущаются постоянно. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑приложений: они то начинают глючить, то полностью перестают работать. Когда выхожу гулять и хочу включить музыку, оказывается, что часть треков исчезла из российской медиатеки. Чтобы послушать их, нужно включать VPN, открывать YouTube и держать телефон с включенным экраном. Из‑за этого я стала реже слушать некоторых исполнителей — путь до музыки слишком длинный.
С коммуникацией пока более‑менее удается справляться. С некоторыми знакомыми мы переписываемся уже во «ВКонтакте» — раньше я почти не пользовалась этой соцсетью, как типичный зумер. Пришлось привыкать. Но сама платформа мне не близка: каждый раз, когда захожу, в ленте всплывают какие‑то жесткие и странные видео, вплоть до сцен насилия.
Учеба тоже страдает: на уроках литературы мы часто пользуемся электронными книгами, но они просто не открываются. В итоге приходится идти в библиотеку и искать печатные экземпляры — это сильно замедляет учебный процесс. Доступ к многим материалам стал намного сложнее.
Особенно пострадали дополнительные онлайн‑занятия. Многие преподаватели вели бесплатные уроки с учениками через телеграм, всё это держалось на личной инициативе. Затем всё сломалось: групповые занятия начали отменяться, никто не понимал, через что теперь созваниваться. Каждый раз пробовали новое приложение, какие‑то китайские мессенджеры — непонятно, что скачивать и чему доверять. В итоге у нас теперь по три чата: в телеграме, WhatsApp и «ВКонтакте», и ты каждый раз перебираешь, что из этого вообще работает, чтобы хотя бы спросить домашнее задание или уточнить, состоится ли урок.
Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда мне дали список литературы, оказалось, что многие книги практически недоступны. Это зарубежные теоретики XX века: их нет ни в крупных российских электронных библиотеках, ни в нормальном открытом доступе. Можно найти на маркетплейсах или у частных продавцов, но по завышенным ценам. Недавно я узнала, что под запрет могут попасть и популярные современные авторы — а я как раз собиралась читать зарубежную прозу. В итоге даже не понимаешь, успеешь ли купить нужные книги, прежде чем их уберут.
Основное время я провожу на YouTube: смотрю комиков и авторские шоу. Сейчас у многих из них как будто только два пути: либо их признают «иноагентами», либо они уходят на российские видеоплатформы. Эти аналоги я принципиально не смотрю, поэтому те, кто полностью туда ушел, словно исчезли из моего информационного поля.
У моих ровесников, как правило, нет проблем с обходом блокировок — а ребята младше разбираются порой еще лучше. Помню, как в 2022 году заблокировали TikTok: чтобы продолжать им пользоваться, нужно было устанавливать специальные модифицированные версии приложения, и подростки спокойно с этим справлялись. Мы же часто помогаем преподавателям: ставим им VPN, объясняем по шагам, что и как нажимать.
У меня самой сначала стоял один популярный VPN, который внезапно перестал работать. В тот день я потерялась в городе: не могла открыть карты и написать родителям. Пришлось спускаться в метро и искать бесплатный Wi‑Fi. После этого я пошла на крайние меры: меняла регион в App Store, пользовалась номером знакомой из другой страны, придумывала адрес, чтобы скачать новые приложения. Некоторые VPN работали какое‑то время, а потом «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которую я делю с родителями, — пока держится, но серверы приходится менять регулярно.
Самое неприятное — постоянное напряжение из‑за базовых вещей. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон может в любой момент превратиться в «кирпич» без связи и приложений. Тревожит мысль, что в какой‑то момент могут отключить вообще всё.
Если VPN окончательно перестанут работать, я не представляю, что делать. Контент, который я получаю только через обходы, уже составляет большую часть жизни — и так у многих, не только у подростков. Это возможность общаться, видеть, как живут другие, что они думают и что происходит в мире. Без этого остаешься в маленьком замкнутом круге: дом, учеба и всё.
Если такое все‑таки случится, большинство, вероятно, перейдет во «ВКонтакте». Очень бы не хотелось, чтобы всех нас вынуждали полностью уходить в государственные мессенджеры — это уже кажется какой‑то крайней стадией.
О мартовских протестах против блокировок я слышала. Преподавательница прямо говорила нам, что лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться силовиками как способ «отметить» тех, кто выходит. В моем кругу большинство несовершеннолетние, и это отдельная причина не участвовать. Я сама тоже, скорее всего, не пошла бы — в первую очередь из‑за безопасности, хотя иногда очень хочется. При этом я ежедневно слышу вокруг недовольство, но кажется, что люди настолько привыкли к нынешней реальности, что больше не верят в силу протеста.
Среди моих ровесников я часто сталкиваюсь со скепсисом и даже агрессией. На слуху фразы вроде «опять эти либералы», «слишком прогрессивные» — и это говорят подростки. Я от этого впадаю в ступор и не понимаю, это влияние семьи или усталость, которая перерастает в цинизм и ненависть. Я уверена в своей позиции: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но редко, потому что вижу — люди уже не поменяют мнение. Их аргументы кажутся мне неубедительными. Грустно наблюдать, как навязанные установки приживаются, и человек не хочет или не может посмотреть на ситуацию со стороны.
Про будущее думать очень тяжело. Я не понимаю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь прожила в одном городе, ходила в одну школу, общалась в одном кругу. Теперь постоянно думаю, стоит ли рисковать и уезжать. Обращаться за советом к взрослым почти бесполезно: они жили в другое время и сами не знают, что говорить.
Я думаю о зарубежном образовании каждый день. Причина не только в блокировках, но и в общем ощущении ограничений: цензура фильмов и книг, признания людей «иноагентами», отмены концертов. Есть постоянное чувство, что тебе не дают доступ к полной картине, что‑то скрывают. Одновременно сложно представить себя одной в чужой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный путь, а иногда — что это лишь романтизация, и «там хорошо, где нас нет».
Помню, как в 2022 году я ругалась со всеми в чатах, мне было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что никто не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров, так уже не кажется. И это ощущение все больше перевешивает то хорошее, что я люблю в этой стране.
«Я списывал информатику через нейросеть — и задание зависло вместе с VPN»
Егор, 16 лет, Москва
Сильных эмоций от того, что постоянно нужен VPN, я уже не испытываю — это давно стало обыденностью. Но в повседневной жизни это, конечно, мешает: VPN то не работает, то приходится раз за разом включать и выключать, потому что зарубежные сайты без него не открываются, а некоторые российские, наоборот, с ним перестают отвечать.
Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было. Но бывали забавные случаи. Например, я списывал задание по информатике: закинул вопрос в нейросеть, она ответила, а потом внезапно перестала работать и не выдала готовый код — отключился VPN. Пришлось переходить к другой модели, которая работает без обходов. Иногда не получалось связаться с репетиторами, но я и сам этим пользовался: делал вид, что мессенджер не работает, и игнорировал сообщения.
Кроме нейросетей и телеграма, мне нужен YouTube — и для учебы, и для сериалов и фильмов. Недавно начал пересматривать фильмы Marvel в хронологическом порядке. Иногда смотрю контент на «VK Видео», иногда нахожу нужное просто через поисковик на других платформах. Сижу и в заблокированных соцсетях — через VPN. Читать люблю меньше, но если все‑таки берусь, то либо бумажные книги, либо электронные в российских приложениях.
Из обходных способов у меня только VPN. Кто‑то из друзей ставит специальные приложения‑клиенты для телеграма и других сервисов, которые работают без VPN, но я пока ограничиваюсь самым простым вариантом.
Кажется, что именно молодежь в основном и обходит блокировки. Одни общаются с друзьями за границей, другие зарабатывают на блогах в запрещенных соцсетях. Сейчас уже почти все умеют пользоваться VPN — без него многие привычные цифровые вещи просто недоступны. Разве что игры иногда работают и без обходов.
Что будет дальше, я не знаю. Появлялись новости, что блокировку телеграма могут ослабить из‑за недовольства людей. Мне вообще кажется, что этот мессенджер не та соцсеть, которая принципиально «подрывает государственные ценности».
Про митинги против блокировок я не слышал, и друзья — тоже. Но даже если бы знал, наверное, все равно бы не пошел. Родители вряд ли отпустили бы, да и мне самому это не особо интересно. Кажется, что мой голос там не будет иметь значения. И вообще странно выходить на улицу именно из‑за блокировки отдельного сервиса, когда есть более серьезные темы. Хотя, возможно, когда‑то нужно с чего‑то начинать.
Политикой я не интересуюсь — никогда не тянуло. Читал, что без интереса к политике «быть плохо», но мне, честно говоря, все равно. Смотрю иногда видео, где политики кричат друг на друга, устраивают шоу — и не понимаю, зачем. Понимаю лишь одно: кто‑то этим должен заниматься, чтобы не скатиться к полному тоталитаризму. Но лично я в это вникать не собираюсь. Сейчас сдаю ОГЭ по обществознанию, и как раз политика — моя самая слабая тема.
В будущем хочу стать бизнесменом — еще с детства. Смотрел на дедушку и говорил, что хочу быть как он, и до сих пор думаю так же. Насколько сейчас в России легко или сложно заниматься бизнесом, глубоко не изучал. Возможно, многое зависит от ниши: где‑то конкуренция уже запредельная.
Блокировки на бизнес, как мне кажется, действуют по‑разному. Для кого‑то даже выгодно: уход крупных международных компаний освободил часть рынка для местных производителей. Но получится ли у них занять эту нишу — уже зависит от конкретных людей.
Тем, кто в России зарабатывает на зарубежных платформах и приложениях, действительно тяжело. Жить с мыслью, что в любой момент твой проект может просто накрыться одним решением, — неприятно.
Серьезно уезжать из страны я не планировал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, казалось, что в чем‑то там отстают: у нас можно заказать доставку хоть в три часа ночи, а у них — нет. На мой взгляд, Москва безопаснее многих европейских городов и в целом более развита. Здесь мои знакомые, родственники, понятные правила. И просто очень красивый город. Поэтому жить где‑то еще я пока не хочу.
«Это было ожидаемо, но все равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Я начала активно интересоваться политикой еще в 2021 году, во время массовых протестов. Старший брат вовлек меня в повестку, я стала следить за новостями, пытаться во всем разобраться. Потом началась война, и поток ужасных, абсурдных, пугающих новостей стал таким огромным, что я почувствовала: если продолжу всё это бесконечно читать, просто разрушу себя изнутри. Тогда мне диагностировали тяжелую депрессию.
Уже пару лет я почти не трачу эмоции на действия государства. В какой‑то момент полностью выгорела и ушла в своеобразное «затворничество» — слишком тяжело было переживать каждое новое решение.
Нынешние блокировки вызывают скорее нервный смех: они были ожидаемы, но всё равно выглядят как абсурд. Я смотрю на происходящее с разочарованием и местами даже с презрением. Мне 17, я человек, который буквально вырос в интернете. Когда в семь лет я пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас по очереди ограничивают. Заблокированы крупнейшие мессенджеры и видеосервисы, нормальных аналогов которым нет. В какой‑то момент перестал открываться даже популярный сайт для онлайн‑шахмат — это кажется уже гротеском.
Последние пять лет телеграмом в моем окружении пользовались все, включая родителей и бабушку. Старший брат живет в Европе, раньше мы спокойно созванивались через мессенджеры, а теперь вынуждены постоянно искать обходные пути: скачивать прокси, мод‑клиенты, настраивать DNS‑серверы. Понимаю, что такие решения тоже собирают и передают данные, но они все равно кажутся мне менее опасными, чем некоторые отечественные платформы.
Раньше я вообще не знала, что такое прокси и VPN, а теперь выработалась привычка постоянно что‑то включать и выключать. Это уже не требует усилий — пальцы сами находят нужные кнопки. На ноутбуке у меня стоит отдельная программа, которая направляет трафик YouTube и Discord в обход российских серверов.
Блокировки мешают и отдыхать, и учиться. Раньше наш классный чат был в телеграме, теперь его перенесли во «ВКонтакте». С репетиторами по привычке созванивались в Discord, но когда его стало трудно открыть, пришлось искать замену. Zoom еще как‑то справляется, а вот некоторые отечественные аналоги, вроде сервисов видеосвязи от крупных компаний, постоянно лагают — заниматься там почти невозможно. Заблокировали популярный графический конструктор презентаций, я долго не могла понять, чем его заменить; в итоге перешла на Google‑сервисы.
Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому на развлечения остается мало времени. Утром могу полистать TikTok, чтобы проснуться; для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда смотрю ролики на YouTube — включаю специальные программы. Даже чтобы поиграть в мобильную игру Brawl Stars, мне придется сначала включать VPN.
В целом все мои ровесники умеют обходить блокировки. Для нас это примерно как уметь пользоваться смартфоном: без этого половина интернета просто недоступна. Даже родители понемногу втягиваются, хотя многим взрослым лень разбираться — им легче перейти на некачественные аналоги.
Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на уже введенных ограничениях: слишком много западных сервисов по‑прежнему открыты. Кажется, что всё делается, чтобы причинить гражданам максимум дискомфорта. Не уверена, основная ли это цель, но выглядит именно так, будто кто‑то вошел во вкус.
Я слышала про анонимное движение, которое призывало протестовать против блокировок 29 марта, но доверия оно не вызывает: сначала говорили о согласованных акциях, потом выяснилось, что разрешений на самом деле нет. Зато на фоне этих заявлений осмелели другие активисты, которые пытались проводить согласованные мероприятия в разных городах — это внушает уважение.
Мы с друзьями собирались выйти 29 марта, но началась путаница: какие‑то мероприятия не согласовали, другие перенесли на 12 апреля. В итоге митинги сорвались. Я сомневаюсь, что у нас вообще возможно что‑то по‑настоящему согласовать, но сам факт попыток уже важен. Если бы всё прошло по правилам и без провокаций, мы, скорее всего, пошли бы.
Я придерживаюсь либеральных взглядов, так же, как и мой молодой человек, и многие друзья. Это даже не просто политический интерес, а желание хоть что‑то сделать. Понимая, что один митинг ничего не изменит, всё равно хочется показать свою позицию.
Честно говоря, я не вижу для себя будущего в России. Я невероятно люблю нашу страну, культуру, язык, людей — всё, кроме власти. Но понимаю, что если в ближайшие годы ничего не изменится, я не смогу построить здесь нормальную жизнь. Я не хочу жертвовать своим будущим только из‑за любви к родине. Одна я ничего не изменю, а люди у нас, к сожалению, довольно пассивны — что объяснимо, учитывая риски. Наши митинги не похожи на европейские: здесь участие в мирной акции может закончиться уголовным делом.
Я планирую поступать в магистратуру в Европе и какое‑то время жить там. Если в России ничего не изменится, возможно, останусь за границей навсегда. Чтобы захотеть вернуться, мне нужно увидеть реальную смену политического курса. Я бы не называла нынешнюю систему «полным авторитаризмом», как самые радикальные критики, но мы все ближе к этому состоянию.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться сказать что‑то лишнее. Не бояться обнять подругу на улице, опасаясь, что кто‑то сочтет это «пропагандой неправильных ценностей». Всё это сильно бьет по психике, которая у меня и так не в лучшем состоянии.
Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Я в моральном отчаянии и больше не чувствую себя в безопасности. Уехать сейчас не могу, а просто хочу, чтобы всё это скорее закончилось. Иногда кажется, что легче выйти с одиночным плакатом и попасть в тюрьму — будто так даже проще. Стараюсь отгонять эти мысли и держаться за надежду, что люди начнут искать достоверную информацию, разбираться в происходящем и что‑то меняется.
Многие молодые россияне, живущие вдали от фронта, рассказывают, как война, репрессии и блокировки уже успели сломать их привычный образ жизни. Они не уверены, смогут ли уехать или захотят ли это делать, но почти все говорят об одном: им важно иметь доступ к независимой информации, чтобы понимать, что на самом деле происходит в стране и мире. Без этого чувство бессилия становится только сильнее.
Многие подростки признаются: они строили планы, мечтали, а затем значительная часть этих планов рухнула после начала войны, цензуры и тотальных блокировок. Одни продолжают учиться и надеяться на перемены, другие всерьез думают об эмиграции и говорят, что вернутся только в случае реальных политических изменений. Но почти все хотят одного — жить в свободной и безопасной стране, где не нужно каждый день думать не о знаниях и друзьях, а о том, как вообще добраться до нужной страницы в интернете.
