После начала масштабных блокировок в интернете и наступления на VPN‑сервисы российские власти столкнулись с критикой даже со стороны людей, которые раньше принципиально избегали публичных конфликтов с режимом. Многие впервые за все время большой войны с Украиной всерьез задумались об эмиграции. При этом политологи все чаще говорят о том, что система впервые за последние годы подошла к порогу внутреннего раскола: инициированные спецслужбами ограничения вызывают раздражение и среди технократов, и среди части политической элиты.
Политолог Татьяна Становая
Крушение привычного цифрового уклада
Сигналов, что у российской политической системы накапливаются серьезные внутренние проблемы, стало заметно больше. Общество давно привыкло к постоянному росту запретов, но в последние недели новый виток ограничений развивается настолько стремительно, что люди просто не успевают к нему адаптироваться. В отличие от прежних мер, свежие запреты напрямую затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия россияне привыкли к относительно удобной цифровизации государства и бизнеса. Даже если эта система нередко воспринималась как «цифровой ГУЛАГ», она обеспечивала быстрый и понятный доступ к множеству услуг и товаров. Предыдущие военные ограничения мало затронули базовую инфраструктуру: не самые популярные в стране Facebook и X (Twitter) были заблокированы, Instagram продолжили использовать через VPN, а аудитория мессенджеров перераспределилась в пользу Telegram.
Теперь же за считаные недели привычный цифровой мир начал рассыпаться. Россияне столкнулись с многочасовыми сбоями мобильного интернета, затем начали массово ограничивать доступ к Telegram, настойчиво продвигая вместо него государственный мессенджер MAX, и параллельно усилили давление на VPN‑сервисы. При этом пропаганда пытается представить происходящее как полезный «цифровой детокс» и переход к «живому общению», но такая повестка слабо резонирует с обществом, давно живущим в цифровой среде.
Политические последствия этого курса до конца не понимают даже внутри самой власти. Ужесточение контроля над интернетом продвигают силовые структуры, прежде всего ФСБ, причем практически без политического сопровождения. Исполнители из профильных ведомств и отрасли IT нередко сами относятся к этим инициативам скептически. Над всем этим формально стоит президент, который одобряет предлагаемые решения, но почти не вникает в технические и политические детали.
В результате рывок к тотальному контролю над интернетом сталкивается с негласным саботажем на нижних этажах бюрократии, откровенной критикой даже со стороны лояльных комментаторов и растущим раздражением бизнеса. На фоне периодических крупных сбоев — когда простые операции вроде оплаты картой или звонка по мобильной связи оказываются внезапно недоступны — общественное недовольство лишь усиливается.
Кто именно виноват в каждом конкретном сбое, для рядового пользователя вторично. Важно другое: интернет работает нестабильно, сообщения и видео не доходят, звонки обрываются, VPN вышибает, банковские карты не срабатывают, а снять наличные местами трудно. Технические проблемы обычно устраняют, но ощущение незащищенности никуда не девается.
Цифровые сбои накануне выборов
Усиление общественного раздражения происходит за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Исход голосования не вызывает сомнений у самой власти, но перед внутриполитическим блоком стоит другая задача: провести кампанию максимально гладко, без сбоев и резких всплесков недовольства. Это становится сложно, когда информационный контроль в сети уходит к силовикам, а ключевые инструменты воздействия на повестку оказываются в их руках.
Кураторы внутренней политики, с одной стороны, заинтересованы в продвижении MAX — в том числе по финансовым и аппаратным причинам. С другой — они привыкли к автономному Telegram, к выстроенным за годы неформальным правилам и широким возможностям политической коммуникации. Именно там сегодня происходит основная электоральная и информационная работа.
В отличие от Telegram, государственный мессенджер MAX абсолютно прозрачен для спецслужб. Это касается как общения рядовых пользователей, так и внутривластной коммуникации, тесно переплетенной с коммерческими интересами. Для чиновников и политических операторов переход на MAX означает не просто плотное взаимодействие с ФСБ, а резкое повышение собственной уязвимости перед силовыми структурами.
Когда безопасность подрывает безопасность
Расширение влияния силовиков на внутреннюю политику — не новый тренд. Однако организация выборов по‑прежнему формально остается зоной ответственности внутриполитического блока администрации, а не спецслужб. Там, несмотря на враждебное отношение к иностранным IT‑сервисам, все сильнее раздражены тем, как именно ведется борьба с ними.
Аппаратчиков беспокоит растущая непредсказуемость. Важнейшие решения, влияющие на отношение общества к власти, принимаются в обход традиционных кураторов. Их возможности управлять развитием событий сокращаются. На это накладывается неопределенность военных планов в Украине и непонятная траектория дипломатических маневров, что еще больше усиливает ощущение хаоса.
В таких условиях подготовка к выборам все больше смещается в сторону простого административного принуждения, где идеология и борьба за «сердца и умы» утрачивают значение. Соответственно, слабеет и значение тех, кто отвечает за формирование нарратива.
Война открыла силовым структурам дополнительные возможности продавливать нужные им решения под предлогом расширительно понимаемой безопасности. Но по мере усиления этого курса растет цена для конкретной, повседневной безопасности граждан, бизнеса и самой бюрократии. Абстрактная «безопасность государства» обеспечивается за счет ухудшения положения жителей приграничных регионов, предпринимателей и чиновников среднего звена.
Во имя цифрового контроля отключается или ограничивается связь, что мешает людям вовремя получать предупреждения об обстрелах, осложняет работу военных, которым нужна устойчивая коммуникация, и душит малый бизнес, зависящий от онлайн‑рекламы и интернет‑продаж. Даже задача проведения пусть несвободных, но хотя бы убедительных выборов отходит на второй план по сравнению с целью установить максимально полный контроль над цифровой средой.
Так возникает парадокс: чем активнее государство расширяет контроль «для борьбы с угрозами будущего», тем больше и общество, и отдельные части самой власти начинают чувствовать себя менее защищенными. После нескольких лет войны внутри системы практически не осталось противовесов ФСБ, а роль президента все больше сводится к формальному одобрению решений ключевых силовых игроков.
Публичные высказывания главы государства показывают, что силовики получили зеленый свет на дальнейшее закручивание гаек. Одновременно эти заявления демонстрируют, насколько президент далек от реального понимания цифровой сферы и не стремится детально разбираться в ее устройстве.
Элита против силовиков
При всем доминировании силовых ведомств российский политический режим институционально во многом сохраняет довоенную форму. В нем по‑прежнему есть влиятельные технократы, определяющие экономическую политику, крупные корпорации, от которых критически зависит бюджет, а также внутриполитический блок, чьи полномочия распространились и на внешнее направление. Курс на тотальный цифровой контроль реализуется без их согласия и во многом вопреки их интересам.
На этом фоне встает вопрос — кто в итоге подчинит себе кого. Сопротивление части элит подталкивает силовиков к еще более жестким действиям. Попытки отстоять старые правила игры воспринимаются ими как вызов, требующий ответа. Логика эскалации ведет к новым репрессиям, в том числе против публичных лоялистов, которые позволяют себе критику отдельных решений.
Дальнейшая динамика зависит от того, перерастет ли такое давление в более широкое внутриэлитное сопротивление и хватит ли у силовых структур ресурсов полностью его подавить. Неопределенности добавляет и фактор возрастающего отчуждения президента: в элитах крепнет представление о пожилом лидере, который не знает, как завершить войну и как добиться решающей победы, все меньше понимает реальное положение дел в стране и не хочет вмешиваться в действия «профессионалов».
Политическое преимущество действующего руководителя многие годы строилось на образе силы и способности держать ситуацию под контролем. Если этот образ размывается, сам институт верховной власти перестает быть опорой ни для общества, ни для силовиков. В этих условиях борьба за то, какой станет новая структура воюющей России, входит в активную, конфликтную фазу.
