В последние годы российский интернет прошёл путь от одного из самых развитых цифровых рынков до всё более закрытой и зарегулированной среды. Массовые блокировки сервисов, отключения связи в приграничных регионах, тестирование «белых списков», ограничения для VPN и запрет отдельных мессенджеров уже напрямую влияют на работу компаний и повседневную жизнь пользователей. Несколько специалистов из московских IT‑и телеком‑структур рассказывают, как они справляются с новыми условиями и чего боятся больше всего.
«Чувствую, будто на меня легла серая туча»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе наша команда много лет общалась в запрещённом сейчас мессенджере. Формально от нас требовали пользоваться электронной почтой, но в реальности это неудобно: нет индикации прочтения писем, ответы приходят медленно, часто возникают проблемы с вложениями.
Когда начались серьёзные проблемы с привычным мессенджером, мы в спешке попытались перейти на внутренний корпоративный софт. Он существовал и раньше, но общеобязательного распоряжения о переходе не было и до сих пор нет. Более того, нам прямым текстом запретили обмениваться в этом чате ссылками на рабочие пространства и документы: система считается небезопасной, нет гарантии тайны связи и защиты данных. Абсурдная ситуация: мессенджер есть, но полноценно пользоваться им нельзя.
Работает он тоже плохо. Сообщения иногда приходят с огромной задержкой, функционал урезан: нет аналогов каналов, как в популярных мессенджерах, невозможно увидеть, прочитал ли собеседник сообщение. Приложение подтормаживает: экранная клавиатура перекрывает половину диалога, последние реплики не видно.
В итоге в компании каждый выкручивается как может. Старшие коллеги вернулись к переписке через почту, основная масса всё равно остаётся в том самом мессенджере, доступ к которому теперь зависит от VPN. Я тоже продолжаю пользоваться им: наш корпоративный VPN его не «пробивает», поэтому, чтобы написать коллегам, приходится постоянно переключаться на личный зарубежный сервис.
О том, чтобы помочь сотрудникам обходить блокировки, в компании всерьёз не говорят. Наоборот, складывается впечатление, что курс взят на максимальный отказ от любых запрещённых ресурсов. Многие коллеги реагируют на всё происходящее с иронией — как на ещё один странный эпизод. А мне от этого только тяжелее: создаётся ощущение, что я одна воспринимаю происходящее всерьёз и одна вижу, насколько сильно ужесточились ограничения.
Блокировки осложняют практически всё: связь с близкими, доступ к информации, банальные бытовые вещи. Появляется чувство, будто над тобой висит тяжёлая серая туча, и ты уже не можешь поднять голову. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что в какой‑то момент просто сломаешься и смиришься с новой реальностью, чего очень не хочется.
О возможном обязательном блокировании доступа для пользователей с VPN и их отслеживании я знаю лишь по верхам: намеренно меньше читаю новости — морально тяжело. Всё это лишь усиливает ощущение, что приватности больше не существует, а повлиять на ситуацию невозможно.
Остаётся только надеяться, что существует некая условная «лига свободного интернета», которая разрабатывает новые инструменты обхода ограничений. Когда‑то в нашей повседневности вообще не было VPN‑сервисов, а потом они появились и долгое время работали. Очень хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с тотальным контролем, вскоре появятся новые способы скрывать трафик и сохранять доступ к информации.
«Полностью запретить VPN — всё равно что вернуться к гужевому транспорту»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
Ещё до пандемии инфраструктура связи в России развивалась очень быстро. На рынке было много иностранных вендоров, интернет‑сети модернизировались, в регионах росло покрытие. Операторы связи дошли до безлимитных тарифов мобильного интернета по очень низким ценам.
Сейчас картина совсем другая. Видно, как деградируют сети, стареет оборудование, его вовремя не меняют и плохо поддерживают. Новые сети строятся с трудом, расширение проводного интернета тоже тормозится. Ситуацию усугубляют точечные отключения мобильной связи из‑за угроз беспилотных атак: в такие моменты у людей просто нет альтернативы. Массово растут заявки на установку проводного интернета, сроки только увеличиваются. Мне, к примеру, уже полгода не удаётся подключить интернет на даче. В техническом смысле инфраструктура явно пришла в упадок.
Для бизнеса всё это особенно чувствительно в части удалённой работы. Пандемия показала, что дистанционный формат может быть выгоден и компаниям, и сотрудникам. Сейчас из‑за отключений и блокировок многих фактически подталкивают вернуться в офисы, что снова увеличивает расходы работодателей.
Наша компания сравнительно небольшая, вся используемая инфраструктура принадлежит нам: мы не арендуем чужие серверы и не полагаемся на внешние облака. Это даёт определённую устойчивость.
Попытки полностью заблокировать VPN, на мой взгляд, нереалистичны. VPN — это не один‑единственный сервис, а базовая технология, на которой держится множество систем. Запретить её целиком — всё равно что отказаться от автомобилей и перейти на телеги. Банковская инфраструктура тоже во многом опирается на VPN‑соединения: если перекрыть все такие протоколы, перестанут работать банкоматы, платежные терминалы — нормальная жизнь просто остановится.
Вероятнее всего, власти продолжат практику точечных блокировок отдельных сервисов и ресурсов. Но благодаря тому, что наша компания использует собственные решения, мы рассчитываем, что наиболее жёсткие меры нас напрямую не затронут.
Что касается «белых списков», сама идея защищённых сетей понятна: государство стремится контролировать критически важную инфраструктуру. Но механизм включения в такие списки пока непрозрачен: туда попадает ограниченное число компаний, что создаёт перекосы и неравные условия на рынке. В идеале нужен понятный и минимально коррумпированный порядок, по которому бизнес может добиться включения своих ресурсов в разрешённый перечень.
Если компания всё‑таки попадёт в «белый список», её сотрудники получат возможность удалённо подключаться к внутренней инфраструктуре, а уже через неё — к необходимым для работы внешним сервисам, в том числе зарубежным. Полностью отказаться от VPN‑доступа за границу в таких условиях всё равно не выйдет, так что для многих фирм попадание в «белый список» становится стратегической задачей.
Лично я отношусь к ужесточению регулирования без паники. Любое ограничение порождает новые обходные решения: чем сильнее закручивают гайки, тем активнее ищут способы их ослабить.
«Для нас ограничения почти незаметны — пока не начинаешь связываться с родными за границей»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Для меня нынешние ограничения стали ожидаемым этапом. Многим правительствам выгодно строить собственные «суверенные» сегменты сети. Китай прошёл этим путём одним из первых, сейчас похожие сценарии реализуются в России и, вероятно, в ряде других стран. Желание государства контролировать внутренний интернет выглядит логичным, если смотреть с их точки зрения.
Да, это раздражает: привычные сервисы блокируются, замены пока работают хуже, ломаются пользовательские привычки. Если когда‑нибудь локальные аналоги станут полноценной альтернативой, ситуация частично нормализуется. В России достаточно сильных инженеров, так что здесь всё упирается в политическую волю.
Нашу компанию последние блокировки почти не затронули. Мы изначально не использовали популярные мессенджеры в рабочих целях: есть собственный корпоративный чат с каналами, тредами и реакциями по образцу зарубежных решений. Для повседневной коммуникации этого достаточно, хотя мобильные приложения иногда работают менее плавно, чем хотелось бы.
Внутри компании давно действует негласный принцип: по максимуму применять собственные технологии. Поэтому технически нам безразлично, заблокирован тот или иной внешний сервис или нет — рабочие процессы на это практически не зависят.
Часть западных нейросетей нам доступна через корпоративные прокси, однако многие новые ИИ‑инструменты, особенно те, что генерируют код, считаются уязвимыми с точки зрения утечки данных. Их использование служба безопасности запрещает. Зато у компании есть свои модели, которые активно развиваются и регулярно обновляются. Они, очевидно, во многом опираются на опыт зарубежных систем, но в работе показали себя вполне достойно.
В рабочем процессе влияние ограничений фактически нулевое. А вот как обычному пользователю мне не нравится, что приходится регулярно включать и выключать VPN, чтобы получить доступ к тем или иным сервисам.
Самое болезненное — общение с родственниками за границей. Для звонка приходится каждый раз вспоминать, какой из доступных сервисов сейчас открывается, где работают звонки, где нет, заново всё настраивать. Это отнимает время и силы. Переход на новые отечественные платформы затруднён: многие опасаются слежки, а общение возможно только если на один и тот же сервис переходят все участники разговора.
Жизнь в России стала менее комфортной, но для меня это пока не повод к немедленному отъезду. Интернет важен прежде всего в профессиональном смысле, а ключевые рабочие сервисы, скорее всего, постараются не трогать. В остальном речь идёт о развлечениях и медиа‑контенте — странно принимать кардинальные жизненные решения исключительно из‑за этого.
«Бороться с VPN таким способом — дорого и малоэффективно»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
В нашем банке курс на импортозамещение и снижение зависимости от внешних подрядчиков взяли ещё в 2022 году. Большинство используемых сервисов либо перевели на внутренние аналоги, либо заменили на те немногочисленные зарубежные решения, которые по‑прежнему доступны. Некоторые системы — например, продукты ушедших с рынка международных компаний — пришлось полностью вычеркнуть и заменить собственными наработками.
Есть, однако, области, где заменить поставщика невозможно. Так обстоит дело, например, с экосистемой Apple: как разработчики мобильных приложений мы вынуждены подстраиваться под её требования, и никакого другого варианта просто нет.
Блокировки массовых VPN‑сервисов нас напрямую почти не касаются: для удалённого доступа к инфраструктуре используются собственные протоколы. Пока не было ситуации, когда сотрудники просыпаются и обнаруживают, что никто не может подключиться к рабочему VPN. Гораздо ощутимее оказались эксперименты с «белыми списками»: когда их тестировали в Москве, люди буквально могли выехать из дома и внезапно лишиться связи.
При этом сама компания ведёт себя так, будто вокруг ничего не меняется: не появилось ни новых регламентов на случай сбоев, ни массового сворачивания удалённого формата под предлогом технической невозможности работать из дома. Внутреннюю коммуникацию из популярных мессенджеров перевели в корпоративный чат ещё в 2022 году, честно признав, что система не готова к наплыву пользователей и придётся потерпеть. Со временем её доработали, но ощущения удобства и лёгкости, к которым все привыкли, так и не вернулись.
Некоторые сотрудники, опасаясь слежки, покупают отдельные дешёвые смартфоны специально под корпоративные приложения. Я сам использую рабочий софт на основном устройстве и не замечаю каких‑либо отклонений — особенно учитывая архитектуру iOS, где установить скрытое прослушивание гораздо сложнее, чем многие думают.
Недавние методические рекомендации Минцифры, обязывающие компании выявлять использование VPN на пользовательских устройствах, с точки зрения iOS‑разработки выглядят слабо реализуемыми. Экосистема Apple сильно ограничивает возможности приложений по слежению за другими программами и сетевой активностью. Отслеживание факта подключения к VPN средствами обычного приложения, а тем более его блокировка — задача практически невыполнимая без глубокой модификации самой системы.
Кроме того, многие VPN‑сервисы поддерживают раздельное туннелирование трафика: пользователь может настроить, какие приложения ходят через VPN, а какие — напрямую. Попытка жёстко блокировать доступ к банковским или другим критически важным сервисам только на основании наличия VPN на устройстве приводит к абсурдным ситуациям: как отличить человека, реально находящегося за рубежом, от пользователя внутри страны с включённым туннелем?
Бороться с VPN через такие механизмы технически сложно и очень дорого. Уже сейчас системы фильтрации, установленные у провайдеров, работают с перегрузками, периодически «отпуская» заблокированные ресурсы. В этом контексте концепция «белых списков» выглядит более реалистичной и одновременно более тревожной: технически легче разрешить лишь ограниченный набор ресурсов, чем без конца расширять перечень блокировок.
На личном уровне меня поддерживает только надежда на то, что многие сильные инженеры, способные строить по‑настоящему тотальный контроль, либо уехали, либо сознательно отказываются участвовать в такого рода проектах. Возможно, это всего лишь самоуспокоение, но иного утешения пока нет.
Главный страх связан с тем, что при полноценном внедрении «белых списков» доступ к зарубежным разработческим инструментам и нейросетям может быть фактически потерян. Уже сейчас многие мощные модели— вроде популярных иностранных AI‑ассистентов — доступны только через обходные пути и сильно повышают продуктивность. Потерять их означало бы не только ухудшение качества работы, но и риск подвести клиентов. В такой ситуации для многих специалистов отъезд из страны может стать единственным выходом.
«Сила свободного интернета теряется, когда доступ остаётся у меньшинства»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удалённо из Москвы
Я очень болезненно воспринимаю постепенное свёртывание свободного интернета — от решений крупных технологических гигантов до государственных ограничений. Блокировки, фильтрация, попытки тотального контроля и слежки — всё это вызывает тревогу не только за свою собственную свободу, но и за будущее сети в целом. Важно и то, что российские регуляторы за последние годы заметно прокачали свои технические возможности и демонстрируют пример, который при желании могут перенять и другие страны.
Работать на зарубежную компанию, находясь в России, становится всё сложнее. Мой рабочий VPN использует протокол, который в стране заблокирован; просто запустить ещё одно приложение‑туннель поверх него нельзя. Пришлось покупать новый роутер, поднимать VPN на нём и только через этот «двойной туннель» подключаться к рабочей сети. Если же страна окончательно перейдёт к режиму «белых списков», такая схема может перестать работать, а вместе с ней исчезнет и возможность выполнять свои обязанности из России. Тогда придётся решать вопрос переезда.
Особенно тяжело наблюдать за тем, как изменилась роль крупных российских IT‑игроков. Многие талантливые специалисты уехали, ключевые активы перешли под новый контроль, а доверие к идее свободного интернета в этих структурах исчезло. С технической стороны они по‑прежнему сильны, но тесное переплетение с государством и участие в реализации всё более жёсткой политики цензуры делают работу там для меня неприемлемой.
Пугает и масштаб полномочий регуляторов. Провайдеры обязываются ставить специализированное оборудование для фильтрации трафика, стоимость связи растёт, по сути, за счёт того, что потребители оплачивают систему слежки за самими собой. Появляются идеи отдельно тарифицировать международный трафик, всё активнее тестируются механизмы мгновенного включения «белых списков» по одному нажатию.
С технической точки зрения пока ещё остаются способы обхода ограничений. Можно поднять собственный VPN на малоотслеживаемых протоколах, арендовать зарубежный сервер за сравнительно небольшие деньги и обеспечить доступ к открытой сети сразу нескольким людям. Но задача регуляторов как раз в том, чтобы сохранить свободный интернет только для меньшинства технически подкованных пользователей, а большинство — перевести на полностью контролируемые платформы и сервисы.
Из‑за этого победой сложно считать даже успешное техническое сопротивление. Свободный обмен информацией по‑настоящему работает только тогда, когда к нему имеет доступ большая часть общества. Если открытые каналы остаются у узкой группы людей, сама идея свободного интернета постепенно обесценивается.
