Военная экономика России: тяжелое наследие и хрупкий потенциал для перехода к миру

Прекращение боевых действий само по себе не решит накопившиеся проблемы. Они останутся в центре экономической повестки для любой власти, которая попытается провести реальные преобразования.

Задача здесь не в том, чтобы искать в недавних событиях «положительные стороны», а в том, чтобы трезво оценить стартовые условия: сочетание тяжелого наследия и ограниченного, но реального потенциала для будущего перехода к мирному развитию.

Экономические последствия войны можно анализировать по‑разному — через макроэкономическую статистику, отраслевые показатели или институциональные индексы. Но ключевой вопрос в другом: как все это почувствует обычный человек и что это будет означать для возможной политической трансформации страны. Именно восприятие граждан в конечном счете определит судьбу любых реформ.

Военное наследие устроено парадоксально. Война не только разрушала — она одновременно запускала вынужденные механизмы адаптации, которые при других политических и институциональных условиях могли бы превратиться в точки опоры для перехода. Речь идет о понимании реального положения дел, со всем грузом проблем и с тем зачаточным потенциалом, который еще можно использовать.

Несправедливо описывать российскую экономику рубежа 2021 года исключительно как сырьевую. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достигал примерно 194 млрд долларов — около 40% всего экспорта. В него входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реальный диверсифицированный сектор, формировавшийся годами и дававший стране не только валютную выручку, но и технологические компетенции, а также устойчивое присутствие на внешних рынках.

Военные действия нанесли по этому сектору наиболее чувствительный удар. По данным на 2024 год (итоги 2025‑го еще не подведены), несырьевой неэнергетический экспорт упал примерно до 150 млрд долларов — почти на четверть ниже пикового довоенного уровня. Сильнее всего пострадали высокотехнологичные направления: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался примерно на 43% ниже, чем в 2021‑м. Для продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки фактически закрылись: машиностроение, авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия и ряд других отраслей лишились своих ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к современным технологиям, без которых обрабатывающие производства теряют конкурентоспособность. В итоге под наибольшим давлением оказалась именно та часть экономики, которая давала шанс на диверсификацию, тогда как нефтегазовый экспорт, благодаря перенаправлению потоков, удерживает позиции заметно лучше. Многолетние попытки ослабить сырьевую зависимость обернулись тем, что она стала еще более выраженной — уже в условиях сужения рынков сбыта для несырьевой продукции.

К структурным ограничениям, сформировавшимся задолго до войны, относится и крайняя концентрация богатства. Страна на протяжении многих лет входила в число мировых лидеров по имущественному неравенству и концентрации национального капитала в руках узкой группы. Две десятилетия жесткой бюджетной политики, имевшей свою макроэкономическую логику, сопровождались хроническим недофинансированием инфраструктуры большинства регионов: жилищный фонд, дороги, коммунальное хозяйство и социальные объекты развивались по остаточному принципу.

Параллельно шла последовательная централизация бюджетных ресурсов. Региональные власти лишались налоговой базы и финансовой автономии, превращаясь в зависимых получателей трансфертов из федерального центра. Это не только политический, но и экономический изъян: местное самоуправление без реальных ресурсов и полномочий не способно создать нормальные условия для бизнеса и стимулировать развитие территорий.

Институциональная среда деградировала медленно, но последовательно. Суды переставали быть защитой от произвола государства в вопросах собственности и контрактов, антимонопольное регулирование применялось выборочно. В такой атмосфере бизнес живет в ожидании смены «правил игры» по инициативе силовых ведомств и не склонен к долгосрочным инвестициям. Вместо этого расцветают офшорные схемы, короткие горизонты планирования и уход в серую зону.

Военное время наложило на это наследие новые процессы, качественно изменившие ситуацию. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — вытеснение государственными расходами, усиление фискального и административного давления, с другой — разрушение механизмов конкуренции.

Малые предприятия поначалу получили новые ниши после ухода части иностранных компаний и на фоне спроса на обходные схемы поставок. Но уже к концу 2024 года стало очевидно, что устойчивый рост цен, высокие процентные ставки и невозможность долгосрочного планирования сводят эти возможности на нет. Существенное снижение порога применения упрощенной системы налогообложения с 2026 года стало сигналом: в условиях усиливающегося фискального и административного контроля пространство для малого бизнеса как самостоятельного игрока сужается.

Отдельная проблема — макроэкономические дисбалансы, накопленные за время агрессивной бюджетной стимуляции военных расходов. Сильный фискальный импульс 2023–2024 годов обеспечил рост формальных показателей, но этот рост не сопровождался соответствующим увеличением предложения гражданских товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, которую монетарные власти пытаются подавить высокими ставками, не имея возможности влиять на главный источник давления — военные расходы. Запретительная ключевая ставка блокирует кредитование гражданских отраслей, но почти не затрагивает оборонный заказ. С 2025 года рост сосредоточен в секторах, связанных с военным производством, тогда как гражданская экономика практически стоит на месте. Этот перекос не исчезнет сам — его придется активно устранять в переходный период.

Официальный уровень безработицы сейчас минимален, но за этим числом скрывается иная реальность. В оборонном комплексе занято порядка 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий там дополнительно оказалось 600–700 тыс. новых работников. Оборонные предприятия предлагают зарплаты, с которыми гражданские отрасли не могут соперничать, — в результате инженеры и квалифицированные специалисты, способные создавать инновации, уходят в сферу, где их труд материализуется в продукции, буквально уничтожаемой на фронте.

При этом оборонный комплекс — не вся экономика и даже не ее основная часть по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Но именно оборонный сектор стал ключевым источником роста: по оценкам, в 2025 году на него пришлось около двух третей прироста ВВП. Суть проблемы не в тотальной милитаризации, а в том, что единственный быстрорастущий сегмент производит то, что не формирует долгосрочных гражданских активов и компетенций, а уничтожается в процессе использования.

Одновременно масштабы эмиграции сократили наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы. Это усилило уже существующие дефициты кадра в гражданских отраслях.

Рынок труда переходного периода столкнется с парадоксом: растущим гражданским секторам будут нужны квалифицированные специалисты, тогда как в оборонных производствах, вероятно, появится избыток занятых. Переток между этими полюсами не происходит автоматически: работник оборонного завода в депрессивном моногороде не становится востребованным кадром для современной гражданской отрасли по одному лишь факту окончания боевых действий.

Демографические проблемы не были порождены войной, но она резко усугубила негативный тренд. Уже до 2022 года страна сталкивалась со старением населения, низкой рождаемостью и сжатием трудоспособного возраста. Военные действия превратили долгосрочный вызов в острый кризис: сотни тысяч погибших и раненых мужчин в активном возрасте, усиленный отток молодых и образованных, падение рождаемости.

Смягчение демографического удара потребует длительных программ переобучения, мер по стимулированию семей и продуманной региональной политики. Но даже при успешной реализации подобных программ последствия текущего периода будут ощущаться десятилетиями.

Отдельный вопрос — судьба оборонной промышленности, если наступит перемирие, но политическая система в целом не изменится. В этом случае военные расходы, вероятнее всего, несколько сократятся, но не радикально. Логика поддержания высокой «боеготовности» в условиях затянувшегося конфликта и усиливающейся мировой гонки вооружений будет удерживать экономику в состоянии частичной милитаризации. Прекращение огня снижает остроту проблемы, но не устраняет ее структурного характера.

Параллельно развивается и еще один процесс — фактический сдвиг к мобилизационной экономической модели. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение государственного контроля над частным сектором — все это элементы новой системы, выстраиваемой не столько формальными документами, сколько повседневной практикой. Для чиновников это понятная логика: в условиях жестких ресурсных ограничений проще решать поставленные сверху задачи через прямое вмешательство, а не через рынок.

После накопления критической массы таких сдвигов повернуть их вспять будет крайне сложно. Исторический опыт показывает, что после перехода к жестко мобилизационной модели, основанной на директивном планировании и принудительном перераспределении ресурсов, возвращение к более гибкой рыночной системе требует значительных политических и институциональных усилий.

Важно учитывать и динамическое измерение. Пока внутри страны шло разрушение рыночных институтов и сжигались ресурсы, мир успел не просто сменить технологическую конъюнктуру, а перейти к иной логике развития. Искусственный интеллект стал частью повседневной когнитивной инфраструктуры для сотен миллионов людей. Во многих странах возобновляемая энергетика стала дешевле традиционной. Автоматизация производства открыла возможности, которые еще десять лет назад казались экономически нерентабельными.

Это не набор отдельных трендов, которые можно «изучить по книгам». Речь идет о смене реальности, понять которую можно только через практический опыт участия — через попытки адаптации, ошибки и выработку новых интуиций о том, как устроена мировая экономика. Страна, находившаяся в изоляции, этот период, по сути, пропустила: не по причине отсутствия информации, а потому что не участвовала в новых цепочках создания стоимости и технологических партнерствах.

Отсюда вытекает важный вывод. Технологический разрыв — это не только нехватка оборудования и специалистов, которую можно отчасти восполнить импортом и программами обучения. Это культурно‑когнитивный разрыв: люди, принимающие решения в среде, где ИИ уже включен в повседневную практику, где энергетический переход стал фактом, а коммерческий космос превратился в обыденную инфраструктуру, мыслят иначе, чем те, для кого все это остается теоретической абстракцией.

Когда начнутся преобразования, глобальные правила игры уже будут иными. «Возврат к норме» невозможен не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что сама норма изменилась. Это делает инвестиции в человеческий капитал, программы возвращения специалистов из диаспоры и привлечение новых компетенций не просто желательными, а структурно необходимыми. Без людей, понимающих новую реальность изнутри, даже самый «правильный» набор решений не даст желаемого результата.

Несмотря на тяжесть ситуации, возможности для позитивного сценария существуют. Их важно увидеть и использовать, понимая, что речь не о готовых ресурсах, а об условном потенциале, который реализуется только при изменении институтов и политических приоритетов.

Главный внешний ресурс будущего восстановления — это то, что станет возможным после прекращения боевых действий и смены приоритетов: нормализация торговых и технологических связей с развитыми экономиками, доступ к современному оборудованию и инвестициям, отказ от запретительно высоких процентных ставок. Именно здесь заложен основной «мирный дивиденд».

Первая потенциальная точка опоры — структурный дефицит рабочей силы и рост заработных плат. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в оборонку резко обострили нехватку работников. Без войны этот тренд тоже бы усиливался, но гораздо медленнее. Это не подарок, а жесткое принуждение к переосмыслению производственных моделей.

Однако экономическая теория давно указывает: дорогой труд может стать мощным стимулом к автоматизации и технологической модернизации. Если нанимать новых работников слишком дорого, бизнес вынужден повышать производительность через инвестиции в оборудование и организацию труда. Такой механизм способен заработать, но только при условии доступа к современным технологиям. Иначе рост стоимости рабочей силы выливается не в модернизацию, а в стагфляцию: издержки растут, а производительность — нет.

Вторая точка опоры — крупный частный капитал, который из‑за санкций оказался «заперт» внутри страны. Раньше при первых признаках нестабильности он уходил за рубеж, теперь же во многом лишен этой возможности. При наличии реальной защиты прав собственности эти ресурсы могли бы стать фундаментом долгосрочных внутренних инвестиций.

Но сам по себе запрет на вывод капитала не делает его инвестиционным ресурсом. Без гарантий от произвольных изъятий владельцы предпочитают вкладываться в недвижимость, наличную валюту и прочие защитные активы. Только при наличии устойчивой правовой среды вынужденная локализация капитала превращается в источник развития, а не в мертвый груз.

Третья точка — разворот крупных компаний к отечественным поставщикам. Санкционное давление заставило многие структуры искать внутри страны тех, кто мог бы заменить импортных партнеров. Несколько крупных игроков начали системно выстраивать внутренние производственные цепочки, по сути косвенно инвестируя в малый и средний бизнес.

Так возникли зачатки более разнообразной промышленной базы. Она сможет стать реальным ресурсом развития только при восстановлении конкурентной среды. В противном случае локальные поставщики рискуют превратиться в новых монополистов под защитой государства, что лишь закрепит неэффективность.

Четвертая точка опоры — изменение политических рамок для целевых государственных инвестиций. Долгое время любые разговоры о масштабной промышленной политике, инфраструктурных проектах или вложениях в человеческий капитал за счет бюджета упирались в жесткое табу: «государство не должно вмешиваться, резервы важнее расходов». Это имело и рациональное зерно, сдерживая коррупционные практики, но одновременно блокировало инициативы, которые действительно были необходимы для развития.

Сейчас этот идеологический барьер разрушен самым болезненным способом — через военно‑бюджетную экспансию. Однако в перспективе это открывает пространство для иного подхода: государство может выступать инвестором в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров, не превращаясь при этом в тотального собственника и регулятора всего и вся. Фискальная дисциплина при этом остается важной целью, но на реалистичном горизонте нескольких лет, а не как требование немедленного обнуления дефицита в первый же год перехода.

Пятая точка — расширение географии деловых контактов. В условиях изоляции российские компании, как государственные, так и частные, усилили связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это была вынужденная адаптация, а не результат продуманной стратегии, но теперь существующие контакты могут стать базой для более равноправного сотрудничества.

Все это должно дополнять, а не заменять ключевой приоритет — восстановление технологических и торговых связей с развитыми экономиками, без которых полноценная диверсификация остается маловероятной.

Общая черта всех перечисленных возможностей в том, что они не работают автоматически и не действуют поодиночке. Каждая требует комплекса условий — правовых, институциональных и политических. И для каждой существует риск вырождения в противоположность: дорогой труд без доступа к технологиям даёт стагфляцию; запертый капитал без гарантий превращается в омертвевшие активы; локализация без конкуренции приводит к монополиям; активное государство без контроля — к росту ренты и злоупотреблений. Поэтому мало просто «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок сам всё исправит. Необходимы конкретные решения, делающие реализацию этого потенциала возможной.

Экономическое восстановление — это не только техническая задача, но и политический процесс. Итоги перехода будут определяться не столько узкими элитными группами или активным меньшинством, сколько массовыми «середняками» — домохозяйствами, для которых критичны стабильность цен, наличие работы и предсказуемость повседневности.

Эти люди, как правило, не склонны к идеологической поляризации, но очень чувствительны к любым серьезным сбоям в привычном укладе. Именно они формируют основу повседневной легитимности, и именно через их восприятие новый порядок будет получать поддержку или столкнется с отторжением.

Для понимания рисков важно уточнить, кого можно считать «бенефициарами» военной экономики. Речь не о тех, кто сознательно продвигал войну или извлекал из нее политические и пропагандистские дивиденды. Важно рассмотреть более широкий круг социальных групп, чье материальное положение в той или иной степени оказалось связано с военными расходами и санкционной адаптацией.

Первая группа — семьи военнослужащих по контракту. Их доходы напрямую зависят от военных выплат и льгот, и с окончанием боевых действий они могут быстро и заметно сократиться. Подобные изменения затронут миллионы людей.

Вторая группа — работники оборонно‑промышленного комплекса и смежных производств, в сумме несколько миллионов человек. Их занятость основана на оборонном заказе, но значительная часть этих людей обладает реальными инженерными и производственными навыками, которые при разумной конверсии можно использовать в гражданском секторе.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских производств, для которых открылись новые ниши вследствие ухода иностранных компаний и ограничений на поставку их продукции. К ним можно отнести и бизнес во внутреннем туризме и общепите, получивший дополнительный спрос из‑за внешнеполитической изоляции. Считать их «выигравшими от войны» в моральном смысле неправильно: эти люди решали задачу выживания в новых условиях и накопили компетенции, которые в переходный период могут стать важным ресурсом.

Четвертая группа — участники бизнеса по созданию параллельной логистики и обходных цепочек поставок. С одной стороны, это весьма прибыльная и рискованная деятельность в серой зоне; с другой — набор навыков, которые в более прозрачной и правовой среде могли бы работать на цели развития. Аналогия здесь напрашивается с 1990‑ми, когда «челночный» бизнес и индустрия бартерных схем в дальнейшем частично трансформировались в легальный частный сектор.

Точных данных о численности третьей и четвертой групп нет, но с учетом членов семей совокупное количество людей, чье материальное положение в явном или скрытом виде связано с военной экономикой и санкционной адаптацией, может измеряться десятками миллионов.

Это и формирует главный политико‑экономический риск перехода. Если для большинства этот период станет временем ощутимого падения доходов, ускорения инфляции и усиления хаоса, то демократизация и реформы могут быть восприняты как режим, давший свободу меньшинству, но оставивший большинству рост цен и неопределенность. Память о 1990‑х — когда для многих именно так и выглядели радикальные перемены — продолжает подпитывать запрос на «порядок» любой ценой.

Это не означает, что ради их лояльности нужно отказываться от реформ. Это означает, что реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными людьми, с их разными страхами и ожиданиями. Для разных групп «бенефициаров» военной экономики потребуются различные подходы, компенсирующие потери и открывающие перспективы.

Ситуация может быть описана так: диагноз поставлен, наследство тяжёлое, но не безнадежное. Потенциал для восстановления существует, но он не реализуется автоматически. Массовый «середняк» будет судить о переходе по собственному доходу, стабильности цен и ощущению порядка, а не по абстрактным макропоказателям. Отсюда вытекает практический вывод: экономическая политика переходного периода не может сводиться ни к обещаниям мгновенного процветания, ни к политике возмездия, ни к попытке просто вернуть «норму» начала 2000‑х, которой больше не существует.

Как может выглядеть реалистичная и ответственная экономическая стратегия транзита — предмет отдельного разговора, который требует детальной проработки инструментов, приоритетов и временных горизонтов.